Original   Auto-Translated
Наталья Гарбер, новелла 2008 года из книги "Джем" (2010)
Сандр. Всегда открытая дверь.

Он называл себя Сандр Рига. Его реальное имя было Александр Сергеевич Ротберг. Коренастый прибалт, художник, философ, поэт. Родился в Риге, поэтому впосл едствии и взял такой псевдоним. Как религиозный мыслитель начинал развиваться в рамках католической ветви христианства, затем стал экуменистом. Вероятно, он со временем почувствовал единый дух Книги за всеми конфессиональными формами христианства – и просто привел свои взгляды в соответствие с чувствами. Экуменическая цельность и открытость были основой характера Сандра, что и определило всю его жизнь.
В 1971 он переехал в Москву и возглавил здесь общину христан-экуменов, объединившую представителей творческой интеллигенции и молодежь разных конфессий, включая католиков, православных, протестантов и других верующих. Община создала родственные объединения в других городах России, в Прибалтике, завела широкие международные связи, так что фактически Сандр возглавлял всесоюзное экуменическое движение. На фоне его дальнейшей судьбы это символично, потому как одной из основных идей в СССР было объединение различных наций и народностей в один советский народ. Только Союз собирал народы под «вертикальную» идеологическую доктрину социализма, а экуменизм – под миротворческую «горизонтальную», демократическую идею равных прав каждого на свою веру и ценность диалога между людьми разных взглядов.
До 1984 года Сандр и его друзья вместе собирались, молились, общались и издавали религиозно-философский журнал «Призыв». Для Сандра чужой опыт и судьбы были некоей геральдикой: он очень аккуратно редактировал тексты, осторожно рассматривал знаки чужой судьбы. Этот экуменический подход к тексту был противоположен традиционной редактуре тех лет, навязывавшей авторам свое, достаточно жесткое видение и стиль. В глубине экуменического подхода к тексту находится идея ненасилия по отношению к живому опыту человека. «Ненасилие» – это не только социальная практика, не только способ «гражданского неповиновения», но и, в первую очередь, уважение духовного опыта другого человека, собеседника, ближнего.
В 1984 году всю общину арестовали по обвинению в шпионаже, но на допросах никто ни в чем не признался. Отпустили всех, кроме Сандра, которого осудили за издание «Призыва» и поместили в психиатрическую больницу имени Кащенко, где в лучших традициях застоя признали невменяемым и обязали два года принудительно лечиться. В клинике его попробовали сломать методами советской психиатрии, требуя отказаться от веры и дать показания на участников экуменического движения. Сандр отказался, и тогда его с диагнозом «вялотекущая шизофрения» отправили в психиатрическую больницу Благовещенской тюрьмы. Бессрочно. Даже бывалые зэки качали головами: приговор явно не соответствовал вине.
Он пробыл в Благовещенске, где его продолжили «лечить», целый год. А дальше ему повезло: началась Перестройка, к власти пришел Горбачев. Сработали международные связи – Папа Римский, Маргарет Тэтчер и международные правозащитные организации добились для Сандра приказа об освобождении. Горбачев, заинтересованный в международной поддержке Перестройки, приказ этот в 1988 году подписал. Сандра перевели в больницу Риги, потом освободили.
Он переехал в Москву и какое-то время жил в коммуналке на метро «Рижская».
Сандр. Всегда открытая дверь.
Я познакомилась с ним, кажется, осенью 1992 года – он читал лекции об экуменизме в Центральном доме художника. Я пришла на одну из них и увидела, как тихий светлый человек сидит за столом, рассказывает... Вдруг в зале с яростными криками вскочил представитель неведомой мне конфессии и со звериной яростью зарычал: «У нас в каком-то параграфе нашей Главной книги написано вот что, а у вас в вашей Библии – совсем другое. И поэтому мы будем вести с вами смертельную битву!»
Я не робкого десятка, но инстинктивно похолодела, потому что было ясно, что не о параграфе тут речь, а о дикой ненависти к другим людям, которые смертельно страшны этому человеку своей инаковостью. А Сандр улыбнулся, наклонил голову, тихо что-то сказал – и волна ярости в зале вдруг растворилась, как в глади озера растворяется всплеск от брошенного камня. Кричавший успокоился и сел на место, а Сандр продолжил свой рассказ об экуменизме. И люди, объявившие ему войну, тихо слушали.
Потрясенная, после лекции я подошла к нему и спросила: «Как вы это делаете? Вот когда они вскакивают и с первобытной ненавистью накидываются на вас – как вы их утишаете, ведь не в словах же дело?» И он ответил: «Я же сидел в психушке Благовещенской тюрьмы. Со мной жил психопат Вася, который разрезал и съел свою мать, и другие больные не лучше. Их агрессия непредсказуема и мало чем ограничена. Я научился по-своему общаться с ними – и даже сохранил человеческое лицо. Меня кололи медики и третировали тюремщики. Я научился быть собой под этим гнетом. А теперь в светлом чистом зале Центрального дома художников психически здоровые люди немного на меня сердятся по вполне возвышенным причинам. По сравнению с теми, среди кого я выживал последние годы, эта аудитория, в общем, вполне готова к диалогу. Чего ж тут сложного – найти с ними общий язык?» И он улыбнулся.
На следующих лекциях я отметила, что Сандр не просто находится в абсолютно здравом уме, но вообще очень спокоен при любых обстоятельствах и открыт ко всем: от атеистов и любопытствующих до религиозных фанатиков и представителей Патриархии. Такая позиция позволяла ему продвигать экуменические идеи, насколько это было возможно. Говорят, возглавляемая Сандром община в те годы налаживала диалог даже с военными, стремясь донести идеи миротворчества в их среду.
Когда курс лекций кончился, я стала приезжать к нему в Рижский проезд. Он был белым монахом, да еще и старше меня на поколение. Своего отца я не видела никогда, так что, сама того не заметив, стала общаться с Сандром, как с внезапно обретенным родителем. Когда через много лет я впервые увидела фотографию и несколько записок своего реального отца, то и вправду обнаружила между ними большое сходство.
Жил Сандр просто: в комнате стоял платяной шкаф, деревянный топчан и несколько дачных стульев вокруг низкого стола. Мы шли гулять в Сокольнический парк, общаться. Как настоящий поэт, он сумел не страшно и просто рассказать мне, как в психиатрической больнице Благовещенской тюрьмы его допрашивали с пристрастием, используя электрошок и сильнодействующие препараты. И как потом тюремные медбратья смеялись над ним и говорили: «Ну, проси своего Христа, пусть придет и тебя освободит. Вера твоя – полная чепуха. Ты ж интеллигентный человек, а дал себя одурманить. И что самое страшное, затягиваешь в эту дурь советскую молодежь». Тридцать раз его вводили в кому инъекциями инсулина. Для меня до сих пор остается тайной, как он выстоял: у Сандра был врожденный порок сердца, и в те годы ему было уже сильно за сорок. Молитва была единственным средством его самозащиты в заключении.
В детстве я очень переживала, что не смогла бы выдержать пыток, как герои Великой Отечественной. Так что я тогда не стала спрашивать Сандра, как нужно молиться, чтобы выйти из комы. Наверное, побоялась услышать ответ, который обязал бы меня пережить и ту боль, которая вводит в кому. Думаю, он это понимал – и принимал мою слабость спокойно. Позднее, попав с тяжелым аллергическим приступом в больницу, я заметила, что хронические больные зачастую ненавидят и презирают здоровых людей, вымещая свое горе на тех, кому, как им кажется, досталось поменьше. У Сандра не было ни презрения к человеческой слабости, ни потребности наказать других за свои страдания. Принося мне на ладони свою историю, он превращал ее в источник моего вдохновения и помощницу в посильной молитве и экуменическом видении мира. И самому Сандру, похоже, нравилось так ко мне относиться.
В итоге я как сейчас помню осенние дорожки в оранжевых листьях, его улыбку и жесты, какие-то повороты парковых аллей и ощущение соприкосновения с жизнью – легкой, светлой и уравновешенной. И еще, как Сандр рассказал мне известную легенду про жонглера: циркач не умел молиться и поэтому, заболев, стал жонглировать перед Богородицей. Та ему улыбнулась – и вылечила.
Сандр взял меня на несколько экуменических встреч, где творческая интеллигенция беседовала и общалась. Атмосфера этих собраний показалась мне слабой по сравнению с нашими прогулками в Сокольническом парке. Сандр заметил это и ближе к весне сказал: хочешь съездить во Францию, в Тезе – это такой экуменический молодежный лагерь? Я ответила, что, да, конечно, хочу, но я всего лишь школьный учитель и у меня не хватит денег. Да и как? Я дам тебе рекомендацию, сказал он, ты заплатишь пятьсот рублей и поедешь с группой от московского православного храма. Так и вышло – за эти смешные деньги летом 1993 года я на разбитом «Икарусе» в составе религиозной экспедиции поехала во Францию через всю Европу.
В Польше нас подвели к статуе жизнелюбивого святого Франциска Ассизского, который умел разговаривать с животными и птицами. И рассказали: когда Франциску явился Христос и спросил, чего хочет святой, тот сказал: «Тебя», – потому что хотел веры более всего прочего. На ночлег нашу группу разобрали по семьям, я попала в дом бывшего служащего железной дороги. Окна комнаты выходили в дивный сад, где утром хозяин набрал мне в дорогу сочных до прозрачности яблок. Я ехала и разглядывала солнечные плоды – волшебные, будто их помогал вырастить сам Франциск.
Из Польши мы приехали в Баварию, где говорят на ласковом наречии со смешным пришепетыванием, и заночевали в монастыре города Вальдорфа. Утром я зашла в костел – органист пробовал инструмент, звук был глубокий и прозрачный. Я унеслась куда-то ввысь, и сердце мое переменилось. Я вышла из костела прозрачная, как польские яблоки, и молча села в автобус, боясь расплескать в себе эту музыку. К вечеру мы доехали до Кельна, автобус встал на стоянку, и я пошла гулять. Возвращаясь, заплутала и вдруг... вышла к Кельнскому собору. Шел дождь, но не вниз, а вверх, вымывая и унося все плохое и печальное, оставляя ясность и свободу. И все во мне стало чисто – изнутри и снаружи...
Тезе оказалось деревенькой, полной народу. Состав гостей был международный – немцы, итальянцы, собственно французы, испанцы, русские и много кого еще. По ночам все спали на трехэтажных нарах в палатках, а днем общались, молились и проводили какие-то праздники. К вечеру я поняла, зачем Сандр послал меня сюда. Общаясь наедине с ним или с его немногочисленными друзьями в Москве, я видела лишь горстку экуменистов в совершенно инородной им среде. А здесь я дышала воздухом экуменизма среди людей, которые и не мыслили иного отношения к миру. Московское исключение в Тезе стало нормой, и видел Бог, это было хорошо.
На второй день я познакомилась с немцем, внешне очень похожим на Сандра, только лет двадцати пяти, чуть постарше меня тогдашней. В ранней молодости мой знакомый был телевизионным мастером, работа непыльная и в ФРГ тех лет хорошо оплачиваемая. Потом его призвали в армию, которая в Германии занимается делом, то есть охраняет народные праздники и помогает муниципалитетам ремонтировать города и села.
В результате он сдружился со стариком, жившим в той деревне, где квартировал его полк. Старик был, по его описаниям, чем-то вроде святого или учителя, – в общем, у любого народа есть такие люди, около которых другие учатся радостно жить. На одном из праздников, который охранял мой приятель, старик этот умер у него на руках от сердечного приступа. Или просто потому, что пришло его время. В ответ на это молодой человек пересмотрел свою жизнь и пошел учиться на медбрата.
В Тезе он проходил практику – возился с капризными немецкими стариками и старушками. Вскоре у него был экзамен, на котором какой-то старичок развредничался, и мой знакомый экзамен провалил. Вечером он пришел ко мне расстроенный, но не сильно и сказал: ну, значит, выпало мне такое испытание. Интонация у него в тот момент была точно, как у Сандра и мне с ним стало совсем легко. Мы гуляли под звездным небом, разглядывали огоньки далеких деревень и болтали по-английски про ясность одиночества и простоту близости. Конечно, человек рождается, страдает и умирает один. Но истинный верующий никогда не остается без поддержки, ибо вера – это уверенность в невидимом присутствии Его. Как и Лионские холмы, верующий всегда живет в присутствии неба.
Вернувшись, я приехала с отчетом в Рижский проезд и впервые увидела и пролистала экуменический журнал под названием «Чаша», который Сандр издавал в те годы. Журнал был по-житейски простым и по-домашнему открытым, нес идею общения глаза в глаза, и голоса людей звучали в нем очень лично – тема статьи была не менее важна, чем личность автора. Экуменисты считали веру действием, обращенным к человеку – бескомпромиссным и хрупким одновременно. Так что, «Чаша» не занималась пропагандой доктрин, предпочитая живой диалог между различным конфессиями. Ибо вершина горы – одна, просто каждый идет к ней со своей стороны. Понимая это, легко уважать разнообразие тропок наверх.
В этом журнале я нашла цитату, которая вполне отражает взгляд Сандра на мир: «Ответственность перед Господом берет верх. Постепенно приходит понимание, что наша религия не может быть абстрактным доктринерством. Самое страшное в ней, начало ее упадка – безличные взаимоотношения, когда Богом созданная душа становится не целью наших забот, а средством манипуляций. Пусть даже во имя высших идеалов. Это приводит к нивелировке,... к тоталитаризму. Неповторимость живой жизни, а не «жития» опять и опять возвращает нас к уникальности каждого существа. И вместо «инославных» мы находим просто славных, очень различных между собой, детей одного Отца».
Вскоре Латвия стала независимой, вернула Сандру дом его предков в Риге, и он переселился туда. Думаю, это хороший дом. Когда-нибудь я доеду туда и постучусь в дверь, не опасаясь розни и вражды, – как стучусь во многие двери с тех пор, как Сандр научил меня сохранять радость в любых обстоятельствах. Это похоже на музыку: она живет во мне и обновляется, как времена года. Или – как Бог.
Я знаю всего одну строчку стихов Сандра – «мои четки рассыпались», написал он. И собрал из их осколков новые четки – для всех, кому повезло встретиться ему на пути. Те, что он подарил мне, теперь живут в моем доме...
Я останавливаюсь в храмах
И проезжаю города.
И наших встреч бальзам на ранах
Я ясно чувствую, когда
Приходит в свете тишины
И миротворческого пира
На место внутренней войны
Свобода внутреннего мира.
Сандр. Всегда открытая дверь.