Original   Auto-Translated

ЖЖ 2011-06-21 Интервью с Дмитрием Быковым (для «Собеседника»)
Марат Гельман – галерист, политтехнолог, продюсер – попытался превратить Пермь в столицу современного искусства, и уже можно сказать, что культурная жизнь в городе заметно оживилась. Теперь, по слухам, Гельман берется за Тверь.
– В твоем пермском проекте есть политический смысл или это чисто эстетическая программа?
– Во всяком эстетическом проекте есть политический смысл, и русская революция была в огромной степени эстетическим проектом – художники, футуристы поддерживали ее не потому, что любили Маркса, а потому, что это был их бунт против старых форм. Что касается политического значения того, что я сейчас делаю, – ибо Пермью, хочется верить, это не ограничится, – я выделил бы три аспекта. Первый – децентрализация. Сейчас от России фактически остались два города, через пятьдесят, а то и двадцать лет может остаться один. Из страны хотят уехать все. Из провинции едут в Москву, из Москвы – за границу. Страну надо элементарно удержать.
– А кто-то наверняка скажет, что децентрализация приведет к распаду.
– Чтобы объединять страну, ее надо сначала создать. Надо сделать так, чтобы у каждого города было лицо, чтобы он стал привлекателен для гостей – российских и заграничных, чтобы жить в нем стало не скучно. У нас в Перми на «Белых ночах» – ближайшем фестивале – 280 событий за неделю! Такого в Москве нет, и артистов, художников, исполнителей такого ранга тоже не каждый день встретишь в мировых столицах. Страну надо наполнить такими событиями, наделить каждый город символом и приметами. Это первый аспект, потому что децентрализованная страна, живущая напряженно и ярко, уже не так управляема с точки зрения византийской схемы. Эта схема явно устарела, ее пора менять.
Второй аспект, как ни странно, – непрекращающаяся дискуссия вокруг Перми. По последнему опросу, довольно представительному, в Перми 70 процентов населения – сторонники того, что мы делаем. 2 – противники. И 28 всё по барабану. При этом мы никому ничего не запрещаем, никого не оттесняем – в рамках любого пермского фестиваля можно показывать любое искусство, хоть самое консервативное, хоть авангардное, что угодно. Недавно Чубайс приезжал в Пермь – не просто посмотреть, что получается, а помирить меня с писателем Алексеем Ивановым. И поглядев, сказал: а не надо мирить. Дискуссия – отличная среда. Нам пора привыкать к отсутствию единомыслия. Иванов, я думаю, и сам давно пришел бы к нам, но чувствует себя заложником то ли своей пермской идеологии, она у него очень оригинальна, то ли коллег и единомышленников. Но спорить, враждовать, выяснять отношения необходимо: это и есть школа политики.
И третий аспект. Главная беда сегодняшней России – отсутствие людей с замыслами и амбициями. Деньги-то нашлись бы. Но то ли никто не верит в саму возможность что-то делать, то ли мы умудрились отпустить за границу всех, кто что-то может.
– То есть ассоциировать тебя с современным искусством сегодня уже неправильно?
– Лично меня как галериста – правильно, а Пермь – нет, конечно. Там сегодня идеальная площадка для любого искусства. Приезжайте, смотрите, распространяйте опыт.
– И кто на очереди? Наверняка ведь есть города, озабоченные таким эстетическим ребрендингом.
– Ближайшая кандидатура – Ижевск, город небольшой, но с чрезвычайно громкой славой, с традициями, с сильной поэтической школой. Очень хочет стать площадкой для такого эксперимента Казань – к нам оттуда часто приезжают, смотрят. Интересные намерения были у Ульяновска, но туда неудобно добираться от нас – территориально близко, а летать приходится через Москву. Там на одно только поддержание ленинского мемориала уходит в год 200 миллионов. Добавить к ним всего 10 – и можно содержать первоклассный центр современного искусства.
– Ульяновск, по-моему, может стать Меккой для ленинцев всего мира.
– Ленин в мире неактуален. Он никого не интересует.
– Очень жаль. Мне кажется, он актуальный писатель.
– Для кого?
– Для Славоя Жижека, например. В некоторых отношениях – для России…
– Но почему-то Россия к нему интереса не испытывает. И в самом городе хотят избавиться от ярлыка «родина Ильича». А что взамен – пока не знают. Я предполагал сделать его еще одной киностолицей, и мемориал вполне годится в качестве фестивального дворца после небольшой реконструкции, но проблема с транспортом, с инфраструктурой.
– Все-таки подумай, не сделать ли из него всемирный центр левой идеи…
– Не нужна никому левая идея! Больше всего она опротивела самим его землякам, они насмотрелись на последствия ее реализации.
– А что за проект с Тверью? Я слышал, из нее предполагается сделать центр эротического искусства, поскольку номер региона на автомобильных номерах – 69…
– Глупости, хотя смешно. Тверь действительно очень любвеобильный регион – мы недавно устроили там прослушивание местных поэтесс (поэты тоже есть, но их мало) и были потрясены количеством эротической лирики и ее, так сказать, темпераментностью. Черт-те что. По крайней мере пять поэтесс способны составить команду, которая может хоть завтра начать гастролировать по стране…
– Литературная «Виагра»?
– Да. Культура вполне может и должна зарабатывать деньги сама, без помощи государства. Это ведь дело концертное, сцена – естественное место существования поэта. Но если говорить серьезно, Тверь выбрана потому, что соблюдены два важных условия. Во-первых, сравнительно близко от Москвы, а то семья уже ропщет, видя меня раз в месяц. Во-вторых, имелся карт-бланш от губернатора Дмитрия Зеленина (увы, на днях отставленного).
– Он единоросс?
– Он да. Я нет.
– Раз уж мы заговорили об отношениях с властью, как к твоему пермскому проекту относится Владислав Сурков? Я знаю, что вы сейчас близ пермского вокзала открываете композицию его любимого скульптора Николая Полисского…
– Да, «Пермские ворота». Арка очень красивая, вполне сравнимая с Триумфальной. Одно время Владислав Юрьевич относился к проекту доброжелательно и даже помогал. Скажем, пермский речной вокзал, на котором мы разместили музей и концертный зал, был объектом федерального значения, и отдать его нам Чиркунов не мог – требовалась санкция центра, и Сурков помог ее получить. А после моего суда с Василием Якеменко он, думаю, изменит отношение ко мне.
– Якеменко до такой степени его человек?
– Думаю, конфликтовать с ним и сохранить добрые отношения с Сурковым невозможно. Это не столько его человек, сколько его проект.
– Ты обещал озвучить на суде некие доказательства его вины в нападении на Кашина – факты, имеющие отношение скорее к литературе. Не поделишься?
– «Собеседник» первый, кому рассказываю. Однажды после выхода очередной книги стихов мне позвонил Лимонов и попросил предоставить для презентации галерею. Потому что издатель, собиравшийся устраивать презентацию на другой площадке, не скажу, на какой, внезапно получил оттуда отказ: видимо, надавили. Лимонов – мой старый товарищ, отказать ему я не мог. Накануне презентации ко мне приехали братья Якеменко и настоятельно попросили ее отменить. Я отказался. Тогда они предложили другой вариант: в одном зале пусть будет Лимонов, а в другом они будут проводить антилимоновскую акцию. Я ответил, что это еще неприличнее.
– И ты мог с ними разговаривать?
– По крайней мере с младшим. Старший, по-моему, не вполне адекватен. Они меня предупредили, что я пожалею о своей несговорчивости. Я ожидал административного давления или публичной травли, но вместо этого неделю спустя меня просто избили. Я усматриваю тут прямую аналогию со случаем Кашина и именно поэтому считаю, что за его избиением стоят Василий Якеменко и его компания.
– Не кажется ли тебе, что успех пермской инициативы заставит власти возглавить эксперимент, если его нельзя остановить?
– Преимущество культуры в том и состоит, что ее нельзя возглавить. Если они захотят помочь провинциальным поэтам и художникам – пожалуйста. Но ведь они их этим не купят. Зато может устраниться пропасть между властью и культурой и – шире – между властью и обществом. Та самая пропасть, которая и привела к катастрофе в семнадцатом году.

ЖЖ 2011-06-23 Серединный округ, Второе кольцо Перми, Госпиталь, Год Серебристого Тигра
Мое имя по-китайски пишется двумя иероглифами – Мазь и Человек. Это значит, что я Целебный. И хотя мои оппоненты, скептики (да будут они посрамлены!) утверждают, что мое имя значит Скользкий Человек или даже Мыльный, я всегда говорю, что мне чтобы добиться своего мыла не надо.
Я родился в Кишиневе, но вырос в Москве, на Красных воротах, а в столицу переехал уже взрослым человеком, впрочем, она тогда столицей не была, просто большой город на медленной реке, совсем не похожей на Янцзы, и китайцы в нем составляли активное меньшинство, примерно как немцы сейчас.
Сначала, я думал, что я делец. В начале Пути я приобрел по хорошей цене 2000 картин членов Союза Художников Позапрошлой Страны, считая принадлежность к Цеху гарантией, если не качества, то ценности. Но они ничего не стоили уже через год. Потому что их было много. Мы назвали это "Проблемой - 2000". 31 декабря 1999 года я уничтожил картины. Кроме тех двух, которыми я укрывал собаку. А время неумолимо прошло и в неурожайный год на деньги, вырученные за эти две я смог накормить и Рязань и Тверь, потому что больше такого товара не было, не осталось ни у кого.
И тогда я понял, что много – плохо, мало – хорошо, и одно превращается в другое с увеличением расстояния и с убыстрением времени.

Потом я работал на Канале Один. Тогда работой на канале не называли повинность для казнокрадов, хотя вкалывать там приходилось не меньше, чем сейчас - лопатой, мы шутили, что больше нас трудятся только рабы на галерах, хотя рабы как раз не работали, а ходили смотреть хоккей - кстати я был мастер хокку: "Белые ночи. Речной вокзал. Некуда ехать". Тогда Канал был телевизором, и я там работал – один. А чтобы все об этом знали я поставил единицу в углу экрана, я всегда любил углы, у моего отца есть прекрасные русские стихи об этом: «… с детства не любил овал», они вдохновенно нарисованы Великим Айвейвеем.
Угол всегда выручал меня. Когда я решил уехать из Москвы, я выбрал «Медвежий угол». С одной стороны - медведь тогда был тотемным зверем, с другой – нынешняя столица была далека, тиха, чиста, и на самом деле медведей в ней не было и я быстро стал во главе угла, когда наступило Объединение. Так произвольная точка становится центром. И хочу заметить, что Центром мира, потому что периферия всегда воюет. Я знаю, я воевал.

Моей самой крупной войной была битва за город Киев. Там тоже был свой канал, управляя им я придумал «темники» (не от слова «Тема», как думал Лебедев, а от слова «тьма») - маленькие черные бумажки, которые предсказывали, что сегодня случится по телевизору, и я писал на этих бумажках черными чернилами, за что мне прозвали «Чорный Гельман» и готовы были объявить своим главой – Гетьманом, так и кричали: «Гельман – Геть!», но у меня были другие планы. Я собирался открыть художественную галерею.
Была зима. Было ужасно холодно. По дороге в подвал, где я развесил свои портреты – это ведь была моя художественная галерея – я увидел двух невысоких людей в трусах совершенно синего цвета. От холода у них зуб на зуб не попадал – а око на око. Я пригласил их пойти со мной – растер их холстами и выдал выпить. Они почти что пришли в себя, но заикание привязалось и хотя оба тела у них отогрелись и побледнели, носы так и остались синими и мы стали жить вчетвером (теплей) «Синие носы», «Чорный Гельман» и моя бородатая собака, в белые ночи на ленинградских болотах оборачивавшаяся куликом.
Уже тогда я понял, что художник меняет мир. Были даже художники, которые так себя и назвали «Вой на…» и дальше я им подставлял задачу – на кого выть, я писал им темники на черных бумажках, а они оставляли мне послания белой краской на видных местах – на стенах, на деревьях, на мостах. Именно тогда я придумал разрисовывать стены. Первой стеной стала стена в Перми. Длинная, опоясывающая город, как невылеченный лишай, она так и просилась под кисть и краску, и мы с художниками высвободили ее. «Свобода, лучше, чем несвобода» ответила нам благодарная стена.
После Объединения я разрисовывал Кремлевскую и Великую Стены, Wall Street и Стену Плача, ну и конечно - венец всему - роспись Стены между Северной и Южной Осетией на восемнадцати языках.

Когда я только приехал в Пермь, Олег попросил меня придумать Символ. Символ города, символ Края. Он еще думал, что Пермь это Край, потому и принял меня с У-краины. Я уже чуял, что Пермь это – Центр, но, как собака-кулик, объяснить не мог. – Ты имеешь ввиду логотип? – уточнил я. – Логотипы нам на хуй не нужны, их и Лебедев может! – возмутился Олег, - Символ давай!
Эта была непростая задача. Я даже решил не браться. Звери не подходили. Звезды с любым числом углов были заняты. Крест на городе ставить рано. Полумесяцем – бровь. «Олег! Это п…» - начал я письмо. И тут меня осенило! Конечно, символом города будет «П»! «П» - это Пермь, это ворота, ворота в Азию, в Пекин, дорога к Объединению. Это не просто ворота, это Красные Ворота (коммунисты тоже будут довольны), это место где я вырос – Привет, москва! – Привет, Пермь! – это красная скоба над Уралом, соединяющая берега, как мост, на котором художники могут нарисовать одно, только мне понятное сообщенье.
Скептики тогда говорили, что П – это Путин. Много они понимали! Путин – это М! Москва, мужик, медведь, метро! А П – это сакральное число, это ПИ, через которое зная местоположение окружности и радиус мы можем определить Центр, центр мира и точку покоя, на славянском П – это «покой», на покое – я. После такого изобретения, я мог уйти на покой.

2011 год, часть 11