Original   Auto-Translated
В юношеском возрасте было очень тяжело. Тяжело быть обычным, ничем не выделяющимся подростком, у которого «великий отец». Помню учитель молдавского говорил: «Мэй, Гельман. Твой папа пишет пьесы на молдавском языке, а ты не можешь склонять правильно ЧЕ ФАЧЬ». Именно поэтому с 14 и до 23 лет я пытался писать. Стихи, фантастику, прозу под Трифонова. (С рисованием покончил ещё раньше. У мамы был ухажер, художник, который приходил на свидания с перепачканными красками руками. Что ее очень, видимо, раздражало. Поэтому она строго мои попытки рисовать пресекала еще в детстве). Отец на все мои «опусы» писал разгромную и уничижительную критику. И постепенно я таки понял, что бездарь, хотя очень на него обижался. Правда, по ходу этой нашей переписки (а потом и разговоров, когда он из Питера, а я из Кишинева переехали в Москву) я стал достаточно оснащен критериальным аппаратом и, хоть и не образован, но начитан, так как в доказательство моей бездарности он подкидывал все время какие-то книжки. Но главное, научил восхищаться чужим талантом, который никакой усидчивостью и аналитикой не заменишь.
Собственно, успех ко мне пришел именно тогда, когда я бросил последние попытки заняться творчеством, а стал помогать другим. Отказался от собственной идентичности. Просто так получилось, что вначале перестройки Москва была полна талантливыми креативными людьми, а тех, кто был готов засунув в жопу собственное «Я» работать на чужое – единицы. В бизнесе, когда спрашивают, что важней: деньги, правильная идея или наличие технологии, ответ такой – важнее то, чего нет. Так, собственно, и получилось, что фигура галериста была более востребована, более интересна медиа и по большому счету более уникальна, чем фигура художника. И ещё, может, поэтому люди неординарно мыслящие, не так как я, имеют надо мной определенную власть. Хотя часто эта моя влюбчивость меня и подводит, ничего с собой поделать не могу, да и не хочу. В свое время я влюбился в Павловского, и хотя он пользовался этой любовью иногда, как альфонс, он до сих пор мне интересен. Бренер вел себя часто подло. Демонстративно подставлял, но я читал его стихи и манифесты, и ходил в разные кабинеты его отмазывать. В Гейдара Джемаля я влюбился давно, когда прочитал «Север». Мы с ним делали совместный проект, который сильно порушил мои отношения с нашей интеллигенцией (ирак.ру), но я наплевал, для меня было важней то, что они бездарней его, хоть идеологически мне ближе. В мой первый период увлечения интернетом (1997 год) я влюбился в Галковского и Мишу Вербицкого. Сейчас моя почта полна «доносами-ссылками» на Крылова, мол, антисемит. О художниках не говорю, так как к большинству (не ко всем, надо признать) в тот или иной момент я испытывал это чувство восхищения.

2017
Читая впоследствии «Кислород» Вырыпаева, я с ужасом (или с радостью) узнал то, что писал сам, а мой отец так критиковал: и язык, и предмет. В определённом смысле Ваня Вырыпаев – это несостоявшийся писатель Марат Гельман.
Поезд ушёл: писатель, как и художник, — это практика. Речь идёт о том, что то, что я писал, было чуждо людям папиного поколения. И мне не хватило дерзости считать, что это всё равно хорошо. А Вырыпаеву хватило. Потому что писатель (художник в широком смысле) — это ещё и менталитет, абсолютная уверенность в себе нужна. У меня вот менталитет – не художника.