Original   Auto-Translated
Наталья Гарбер, новелла из книги "Тайные истории Пушкинских гор" (2013)
Наталья Гарбер. Камень на сердце
Камень на сердце
XX век

Третий день льет то утром, то вечером, но я, закрыв глаза, представляю себе Пушкиногорские поля по дороге к коттеджу моей подруги Нюты. Порывы ветра колышат зеленые, фиолетовые, разноцветные травы, будто Бог бережной рукой гладит детские вихры в ромашках. По дороге в лесу земляника и черника. Поеду, поеду, поеду.
Я звоню Нюте спросить, примет ли в гости, и она говорит «да». Через час она вернется обратно с кладбища, где мы с ней познакомились и где сейчас подруга прибирается после дождя. Ничего пугающего – неделю назад я пришла навестить могилку умершей в прошлом мае бывшей моей соседки, «Арины Родионовны» написанных здесь мною поэм, а Нюта – прибраться на могиле мужа, которого лейкоз забрал в прошлом апреле.
Мы разговорились, потому что Нюта – невысокая полная хохлушка-веселушка 68 лет, скучает здесь без общества, и решила обаять меня историей свой жизни и жизнелюбием. И ей это с легкостью удалось.

Родилась она в Полтаве, в молодые годы вышла замуж за своего Олександра Николаевича, которого в семье звали Олешей, родила двоих детей – сына и дочь. В голодную Перестройку мужу предложили работу в Мурманске, на научных судах, и семья перебралась туда. Олександр Николаевич стал старшим техником в группе, что обслуживала корабли, ходил по полгода в экспедиции, был везде от Африки до Антарктиды, учился в Париже и так много зарабатывал, что соседи завидовали. К старости, в конце 1990-х, Нюта с мужем перебрались в Пушкинские горы, потому что на севере очень климат тяжелый. Купили квартиру для зимы и половину каменного коттеджа для лета.

В Мурманске Нюта работала экономистом, выучила обоих детей в школе, потом в Питерских вузах. Дочь Машку двоюродная сестра Олеся пристроила в хорошую торговую контору. И теперь они живут вместе, растя двоих детей Олеси от ушедшего мужа. Справляются хорошо, в отпуск ездят заграницу то туда, то сюда, а Нюте в Пушкинские горы иногда покупают какие-нибудь странности.
Например, на участок при коттедже Машка привезла металлические качели с поролоновым сиденьем, обтянутым полосатой тканью. Качели установили аккурат у входа в подаренную Машкой же теплицу, а навеса над качелями сделать не удалось. В Пушкиногорскую жару сидеть там невыносимо жарко, к тому же скучно глядеть на медленно созревающие зеленые помидоры. Поэтому качели одиноко стоят, затянутые от дождя целлофаном, как знак внимания детей к родительнице.
Сын Витька тоже отучился в Питере, но вернулся в Мурманск, женился на женщине с двумя детьми и перевязанными трубами. Своих детей у Витьки поэтому не будет, и он тоже, как и сестра, терпеливо растит чужих. Жена его толкает зарабатывать побольше, и он старается по мере сил где-то при мурманском бизнесе.

Для меня, всю жизнь прожившей в Москве в занятиях творческими проектами, вся эта жизнь и вправду удивительна. Как и история о том, что семь лет назад, после смерти заведенной для развлечения в Пушгорах собаки, Олександр, который никогда ничем не болел, вдруг занемог, и ему поставили диагноз «рак крови» - лейкоз. Нюта сказала – давай лечиться народными средствами, но он не послушал и за шесть лет медленно сошел на нет от курсов химиотерапии, которые ему регулярно и мучительно делали в Пскове.
«Это еще долго он прожил», - говорит Нюта, стирая тихие слезы, - «молодежь сгорает за несколько месяцев. Вовка, молодой парень, лежал с Олешей в больнице, умер за три месяца. Слабая сейчас молодежь». Я киваю, что знаю – и вправду, медицинская статистика с середины прошлого века говорит, что каждое следующее поколение людей слабее и болезненней предыдущего. Это чистая биология – врачи вылечивают все больше людей, которые раньше не выжили б и не дали потомства. А глобализация добавляет скорости процессу ослабления иммунитета Homo Sapience по всему миру. И старик Олександр Николаевич, шесть лет работая в саду, чтобы отвлечься от мыслей о раке, доживает до 71 года, а студент с тем же диагнозом гаснет за одно лето.
Но портится у людей не только физический иммунитет. Когда муж умер, Нюта отгоревала и наладила одинокий быт, Людка из соседней квартиры вызвала ее на откровенный разговор, а потом велела завести себе мужика поздоровее. И на примере тут у меня есть такой, что сексу с тобой хочет, сказала Людка, которая работала в Магадане начальником автобазы и после выхода на пенсию все никак не может отучиться руководить чужими рейсами. Нюта отвертелась от сводни, и уехала в деревню, в коттедж среди полей, успокоиться.
А тут другая соседка Людка, живущая за забором в деревянной развалюхе. Лицо как запеченная груша, 1938-го года рождения и взглядов тех же лет, тоже хочет общения. В молодости Людка-груша уехала из Пушкинских гор на Колыму, и за несколько лет умотала до смерти мужа-горняка - шахту он выдержал, а Людку – нет. Больше желающих быстро помирать не нашлось, и Людка живет сама по себе и зовет в гости. «Выходишь от нее как ушатом говна ополоснутая», - удивленно говорит открытая и дружелюбная Нюта, и добавляет грустно: «Поганый здесь народ».
Народ здесь, как и везде, разный, но на хорошего и открытого человека в тяжелую минуту может накинуться всякая пакость. Веселым людям вроде нас с Нютой надо аккуратно себе компанию подбирать, думаю я, вертя педали в сторону кладбища. Подруги там уже нет, я нагоняю ее в поле, где она бодро шлепает с рюкзаком за спиной по размокшей дороге среди весело шумящего разнотравья.

В полях меня обуревает ветер странствий, и я спрашиваю Нюту, что рассказывал Олександр Николаевич о морях и дальних странах. А ничего он не рассказывал – везде на кораблях была техника, которую надо чинить, а то не дай Бог. В русских экспедициях случались перебои с питанием, после которых он приходил отощавший из рейса, а в иностранных - слухи, что иностранцам платят вдесятеро больше наших. Но экспедиции у старшего техника были хорошие, семье его заработка и так хватало за глаза.

Дома Нюта была «прорабом», и муж ее слушался, уважая бабье царство. Чинил, покупал, достраивал, возился в саду, а в свободное время читал фантастику и делал самодельные обложки для истрепавшихся книг, подписывая от руки белые наклейки на корешках. Половина библиотеки у Нюты с этими наклейками.
С умным мужем всегда было о чем поговорить, и после его смерти Нюта тоскует по разумному собеседнику. Хоть бы дети, что ли, развлекли. Но на предложение привезти Олесиных детей в коттедж на лето Машка отвечает – мам, ты их первым же поездом назад отправишь, сил не станет терпеть.
Да и не интересно молодым поколениям тут – Пушкин из школьной программы, поселок на пять тысяч человек, из которого молодежь уезжает, лес с черникой да поле с земляникой. Чего им смотреть на все это, когда в мире компьютеры есть и Турция?

Нюте самой тоже ее жизнь не кажется интересной. Она читает мои предыдущие новеллки. Смеется на мою ойкающую при включении электричества технику, недоверчиво спрашивает, правда ли Мишка отвечает мне по-человечьи, согласно качает головой про орущих котов, интересуется, что такое клаустрофобия. А потом говорит: читается легко, славно, но это городским диво, я теперь так каждый день живу, чего мне это читать?
О, как я это знаю! То, что под ногами – Пушкинские горы и поля, три знаменитых поместья с намозолившими глаза открыточными видами, летучие строки гения под стеклом и портреты барышень 18 века на стенках комнат – все это не диво и не ново. Глаз замылен борьбой с ЖКХ и Людками всех сортов, обихаживанием квартиры и коттеджа, походами в магазины и телевизором.

С интересом Нюта смотрит сериал «Великолепный век»: опереточные короли и принцы с лицами и манерами, в которых я читаю полное отсутствие культурного отбора, мелодраматические костюмированные разговоры в аляповатых картонных выгородках или давно ставших музеями замках. Нюта вздыхает: вот это жизнь!
Так устроен человек – ему кажется, что самое интересное за горами. Там любовь, красота, истина и настоящая жизнь. А тут чего? Могила мужа за сорок пять тысяч – слава Богу, что все под ключ, и участок светлый, веселый - на горке под соснами. Но Нюта знает здесь больше умерших людей, чем живых, приходящих к их надгробьям, и это не так уж весело. Что еще? Коттедж на покатом участке - здесь все участки покатые, потому что стоят на горах, потому и называется место – Пушкинские горы. Из дома открывается вид на долины, куда Нюта не успевает смотреть – работы много, а силы уже не те. Рожь в полтора моих роста колышется на месте грядок прошлогодней картошки, потому что земля должна отдохнуть. Для меня ее шелест – музыка, для Нюты – рутина.
В углу участка неизменный зеленый сортир: «Не пугайся, он пищит», - говорит Нюта. «О, Боже, а там-то что пищит!?» - спрашиваю я, утомленная битвой с ночным будильником соседа. Там пикает электронный вибратор для отпугивания кротов. Вот повезло ребятам, говорю я, но Нюта хохочет – нет, это такие вибрации, которые они не любят. Видимо, это Людкины вибрации, которых не выдерживают даже шахтеры, не то, что кроты. И даже качели, которые ради меня Нюта освобождает от целлофана, как мумию из савана, для нее – обуза, а для меня – место, где я пишу эту новеллу. А Нюта меж тем спит в это время в доме, под телевизором с очередным «мылом».

А мне интересно здесь.

Интересно, как тридцать лет путешествуя по всему миру, умный украинский Одиссей по имени Олександр Николаевич так этого мира за своими приборами и не увидел, и все искал его в фантастических романах с самодельными переплетами. Интересно, почему пережив Перестроечные кризисы и сотни экстремальных экспедиций, он смертельно заболел после естественной смерти старой собаки. Интересно, почему не стал лечиться по совету жены, и шесть лет копался в саду, отвлекая себя от съедающей изнутри болезни.
Интересно, почему перестают рожать своих младенцев с таким трудом и тщанием выращенные Нютой и им дети. Интересно, как российский бизнес, турецкие пляжи и компьютерные игры умудрились затмить для них и взращиваемого ими следующего поколения «солнце русской поэзии» Александра Сергеевича Пушкина.
Интересен простодушный соседский дворовый пес с неподходящей кличкой Кинг и подбитой задней лапой. Нюта зовет его Дружок, он охотно откликается, ест из рук и путешествует с ней на кладбище раз в неделю. Интересно ехать к Нюте через это самое кладбище, и вырулив из черничного леса в земляничные поля, смотреть, как ветер играет цветами постоянно меняющегося разнотравья, отмечая ход вселенского времени, которое теперь, надеюсь, видит с высоты своей бессмертной души Одиссей Олександр Николаевич.
- Ты его любила? – спрашиваю я Нюту.
- Ну, как, - тянет она. – Выбора особого не было, а этот нравился и предлагал.
Когда он умирал, сухой и хрупкий, в свои последние дни, она забрала его из больницы и кормила супчиком с ложки, придерживая как ребенка, чтоб спинку держал. Когда она это рассказывает, то смотрит на меня глазами вечности и не плачет. И я не плачу снаружи, чтобы не потревожить ветер с полей, которым его душа откликается на этот рассказ.
- Как думаешь, где он сейчас? – спрашивает она меня.
- Вон там. Я точно знаю – там.
Я показываю в испещренное облаками небо над пушкиногорскими полями, откуда легкая душа Олександра Николаевича наконец с интересом и радостью озирает прекрасный мир, как Одиссей, вернувшийся из странствий домой. Я точно знаю – он там.
Теперь-то он уже точно знает, что самое интересное для него не за горами, а прямо тут. В Пушкинских горах. Аминь.
Наталья Гарбер. Разговор с океаном
Разговор с океаном
XX век